Так, то спускаясь, то поднимаясь с горы на гору, шли мы все дальше и дальше.
Около пяти с половиной часов пришли на ночлег, пройдя в этот день всего 18 верст, и остановились верстах в 20-ти от Гумаре, под горой, на песчаной площадке между камней. Часть каравана, казна и подарки прибыли раньше и в страшном беспорядке были свалены на площадке. Здесь же лежали верблюды, вытянув свои безобразные морды. В ожидании коновязи привязали мулов к камням, зачистили их и стали сносить денежные ящики, подарки и воду под сдачу часовому.
Только к ночи стянулся весь караван. Переход был ничтожный, но утомление казаков было велико. Весь день, при страшной жаре работали они, собирая караван, грузя вещи, ссорясь и бранясь с сомалями из-за каждого свертка. На вечерней перекличке казаков арьергарда еще не было. Скудный обед и чай в небольшом количестве подкрепили их силы для тяжелой ночи.
Два поста стали на ночь: один — у денежного ящика и один пост — у палатки начальника миссии. Для обхода я с Ч-ковым разбили ночь на две смены. До полуночи дежурил Ч-ков, а после полуночи до утра я.
Бивак засыпал. Под камнями вповалку спали люди; офицеры и врачи расположились на песке дороги. Бурка служила мне матрацем и одеялом, сложенная одежда подушкой, а темное небо, устланное яркими звездами юга, роскошным пологом. Тишина царила кругом. Слышно было мерное жевание верблюдов да тяжелые вздохи бедных мулов, оставшихся без воды на ночлег. И вот среди этой ночной тишины раздался звучный гортанный говор абана Либэха, молодого сомалийца.
— Ориа,— по сомалийски вскричал он,— завтра за два часа до восхода будем грузиться.
И ровным гулом, как театральная толпа, прогудели сомали.
— Слушаем, верблюды готовы.
— Пойдем прямо до Бояде. У Гумаре остановимся на два часа.
— Правильно, надо покормить верблюдов.
— Осмотритесь и приготовьтесь.
— Будем готовы...
И снова все смолкло.
В тишине темной волшебной ночи, среди таинственной декорации каменистых гор — этот голос абана и дружные ответы сома лей на гортанном никому непонятном языке звучали торжественно. Невольный страх закрадывался в душу. А что, как этот невинный приказ для похода, не приказ а заговор, приказание зарезать нас и овладеть грузом, а дружные голоса верблюдовожатых — ответы хорошо организованной и дисциплинированной шайки разбойников?..
Так получали, надо думать, приказания от своих военачальников легионы Цезаря, так, должно быть, сообщалась воля вождя в войсках, едва ознакомленных с Цивилизацией.
В полночь меня разбудил Ч-ков, и я, взяв ружье, пошел в обход. Тихо было в пустыне. Здесь не визжали под самым биваком шакалы, не ухали гиены, не слышно было пения сомалийских женщин и лая собак, стояла тишина мертвая, тишина пустыни. Трудно было ходить в этой темноте, ежеминутно натыкаясь на камни, цепляясь за колючие мимозы. Бивак, разбитый, по-видимому, в крайнем беспорядке, однако, имел свой смысл. Сомали, проводники верблюдов, ни за что не отдали своего груза для устройства из него ограды, потому что каждый знал свои ящики, каждый устроил из них и из циновок, составлявших верблюжье седло, некоторое подобие дома. Подле него тлел костер, на котором жена его вечером приготовила ему рис. Правда, зато весь лагерь был перемешан. Верблюды, ящики, черные слуги, офицеры, мулы — все это было скучено между камней, все спало мертвым сном в эту прохладную, сырую ночь.
Невеселые мысли шли мне в голову. Как охранить эти драгоценные грузы, как охранить личность царского посла, его супруги и женщин лагеря в эту темную ночь? Сон бежал от глаз. Несколько раз я выходил из пределов бивака и, спотыкаясь о камни и падая, уходил далеко в пустыню. Там, затаив дыхание, я прислушивался. Какое поразительное отсутствие жизни на многие версты вокруг. Абиссинец-слуга окликнул меня при моем возвращении и приложился в меня из своего ружья.
— Москов ашкер,— ответил я и прошел на бивак. Часовой в верблюжьей куртке стал передо мной смирно.
— Крынин?
— Так точно.
— Тебе холодно?
— Никак нет.
Им никогда не бывает холодно, они никогда не устают, эти славные бородачи, лихие наездники, охотники африканских пустынь.
8-го (20-го) декабря, понедельник. От Гумаре до Баяде 42 версты. В 4 часа утра мои трубач Терешкин протрубил подъем, изображавшийся у нас сигналами: «слушай», «все» и «сбор», и бивак зашевелился...
Гумаре — это груда камней, сложенных неправильным четырехугольником среди пустыни, со следами костров внутри его. Баяде — французский пост, состоящий из двух соломенных хижин, обнесенных забором, и флагштока с мотающимся на нем французским флагом. Здесь дорога спускается вниз в песчаное русло реки, кое-где поросшее мелкой туей. Берега этой реки, сажень 15 вышиною, состоят из черных, почти отвесных скал, за которые цепляются колючие мимозы. Дно этой реки и было избрано для следующего ночлега. Вода была рядом с биваком в песчаных копанках. Вода чистая, свежая, но с чуть солоноватым привкусом. Наученные горьким опытом вчерашнего дня, когда пришлось держать мулов в руках до прибытия верблюда с коновязью, мы отправили теперь коновязный канат с первой партией и через полчаса уже протянули коновязь, разложили седла, зачистили животных и вышли встречать верблюдов и направлять каждого к своему месту. Подарки, деньги и вода были сложены в одном месте под сдачу часовому, имущество офицеров складывалось подле места, избранного для палатки. Становище сомалей располагалось на фланге. Здесь же, в Баяде, устроили дневки: караваны должны были собраться вместе.