Выбрать главу

— Я слишком занят.

— Вы не хотите поехать на неделю, познакомиться с моим дядей? — внезапно спросила она. — Всего несколько минут назад он был здесь. Он хочет собрать на неделю небольшую компанию... просто нас троих.

Он опять покачал головой:

— Я хочу и, конечно, поеду, но никак не на целую неделю. У меня очень важное дело. Только сегодня я нашел то, что искал много месяцев.

Она разглядывала его лицо, как только может разглядывать любящая женщина. Лицо Винтера Холла ей было знакомо до мельчайших черточек: от опрокинутой арки сросшихся бровей, четко очерченных уголков губ, решительного подбородка до мочки уха. Холл, как мужчина, хотя и влюбленный, не знал в таких подробностях ее лица. Он любил ее, но если бы его вдруг попросили описать ее по памяти, он смог бы это сделать только в общих чертах: живая, гибкая, нежный цвет лица, глаза всегда улыбаются и сияют, румянец на щеках, милый, очаровательный рот и голос невыразимо прекрасный. Она оставляет впечатление чистоты и здоровья, благородной серьезности и живого, блестящего ума.

Винтера Холла нельзя было отнести к числу рядовых представителей его времени. Хотя он и имел беззаботное обеспеченное детство и приличное состояние, унаследованное от отца и возросшее еще со смертью двух незамужних тетушек, он давно посвятил себя служению человечеству. В колледже он специализировался по экономике и социологии, а после колледжа поддерживал Рииса как деньгами, так и личным участием в нью-йоркском походе. Много времени и труда потратил он на общественные работы, но и это не принесло ему удовлетворения. Он всегда искал движущие пружины явлений, доискивался настоящих причин.

После ряда, как ему казалось, безнадежно потерянных лет в университете, бывшем в те годы настоящим очагом радикализма, он решил начать свои изыскания с самого низу. Год занимался поденными работами, разъезжал по стране и еще год колесил вместе с ворами и бродягами. Два года работал в Чикаго в одном благотворительном учреждении и получал жалованье пятьдесят долларов в месяц. Из всех этих занятий он вышел социалистом, «социалистом-миллионером», как окрестила его пресса.

— Вам совсем незачем сидеть взаперти в этом скверном, душном городе... — сказала Груня.

Но она не окончила фразы, заметив, что Холл не слушает ее. Его взгляд случайно упал на вечернюю газету, лежавшую на подоконнике. И, забыв о ее присутствии, он взял газету и начал читать.

Груня надула хорошенькие губки.

— Как это мило с вашей стороны... — не выдержала наконец она. — Читаете газету, когда я с вами разговариваю.

Он повернул страницу, чтобы она могла увидеть заголовок об убийстве Мак-Даффи. Она взглянула на него в недоумении.

— Извините меня, Груня, но когда я вижу такое, я обо всем забываю. — Он постучал указательным пальцем по заголовку. — Вот из-за этого-то я и занят и остаюсь в Нью-Йорке.

— Не понимаю, — начала она нерешительно. — Из-за того, что где-то в другом городе анархисты бросили бомбу в начальника полиции?.. Я... я... не понимаю.

— Я объясню вам. Еще два года назад у меня возникли подозрения, потом перешедшие в уверенность, и вот уже несколько месяцев я занят тем, что неотступно выслеживаю самую страшную организацию убийц из когда-либо процветавших в Соединенных Штатах или где-либо еще. Собственно, я почти уверен, что организация эта — международная.

Помните, Джон Моссман покончил с собой, прыгнув с седьмого этажа Фиделити-билдинг? Он был моим другом, а до этого другом моего отца. У него не было причин убивать себя. В личной жизни он был необычайно счастлив. Здоровье у него было на удивление крепкое. И на душе — ни малейшей тяжести. Тем не менее безмозглая полиция назвала это самоубийством. Говорили, будто у него было воспаление тройничного нерва, невралгия лица — неизлечимая, мучительная, нестерпимая. От такой болезни якобы кончают с собой. Так вот, не было у него ее. Мы обедали вместе в день его смерти. Я-то знаю, что не было никакой невралгии, но еще специально проверил — поговорил с его врачом. Это был чистейший вздор. Не прыгал он с седьмого этажа Фиделити-билдинг. Но тогда кто-то убил его? И почему? Кто-то выбросил его с седьмого этажа. Кто? Почему?

Вероятно, я бы это дело оставил и забыл, если бы буквально три дня спустя не был убит из пневматической винтовки губернатор Нортхэмптон. Помните? Прямо на улице, из окна, а ведь окон выходит на улицу тысячи. Преступление так и не было раскрыто. Мне пришло в голову, что между этими двумя убийствами, быть может, существует связь, и с тех пор стал с особым вниманием присматриваться ко всем случаям убийств по стране.