На шестой день после выхода в море мы пришли на рейд в Ярмуте. Ветер после шторма все время был встречный и слабый, так что мы продвигались медленно. В Ярмуте мы были вынуждены бросить якорь и дней семь или восемь простояли в ожидании попутного, то есть юго-западного, ветра. За это время на рейде скопилось множество судов из Ньюкасла, так как ярмутский рейд служит обычным местом стоянки для судов, дожидающихся попутного ветра, чтобы войти в Темзу.
Мы, впрочем, не простояли бы так долго и вошли бы в реку с приливом, если бы ветер не был так свеж, а дней через пять не задул еще сильнее. Однако ярмутский рейд считается такой же надежной стоянкой, как и гавань, а якоря и якорные канаты были у нас крепкие; поэтому наши матросы нисколько не беспокоились. Между тем на восьмой день утром ветер усилился еще больше, и потребовались все свободные руки, чтобы убрать стеньги и плотно закрепить все, что нужно, чтобы судно могло безопасно оставаться на рейде. К полудню ветер развел большую волну. Корабль начал сильно раскачиваться; он несколько раз черпнул воду бортом, и пару раз нам показалось, что его сорвало с якоря. Тогда капитан скомандовал отдать швартовы. Таким образом, мы держались на двух якорях против ветра, вытравив канаты на всю длину.
Тем временем разыгрался сильнейший шторм. Растерянность и ужас читались теперь даже на лицах бывалых матросов. Несколько раз я слышал, как сам капитан, зорко наблюдавший за работами по спасению корабля, проходя мимо меня из своей каюты, бормотал вполголоса: «Господи, смилуйся над нами, не дай нам погибнуть», и из всех слов я отчетливее всего уловил одно — «погибнуть».
Нет слов, чтобы передать те чувства, которые охватили меня в первые минуты всеобщего смятения. После того, как я столь решительно подавил в себе покаянные настроения, мне трудно было вернуться к ним. Мне казалось, что угроза гибели миновала и что эта буря будет слабее первой. Однако когда сам капитан, проходя мимо, как я только что сказал, заявил, что мы все погибнем, я страшно перепугался. Я вышел из каюты на палубу: никогда в жизни не приходилось мне видеть такой зловещей картины!
По морю ходили валы вышиной с гору, и каждые три-четыре минуты на нас опрокидывалась такая гора, а в промежутках между волнами я видел в пучине огромные тени, похожие на бледных морских угрей, каждый размером с добротный деревенский дом. Кто-то из наших матросов крикнул, что корабль, стоявший в полумиле впереди нас, перевернуло, насколько я понял, огромной волной. Еще два судна сорвало с якорей и унесло в открытое море на произвол судьбы, ибо ни на том, ни на другом не оставалось ни одной мачты.
Вечером штурман и боцман обратились к капитану с просьбой позволить им срубить фок-мачту. Капитану очень этого не хотелось, но боцман стал доказывать ему, что, если фок-мачту оставить, то судно пойдет ко дну. Он согласился, а когда фок-мачту срубили, то грот-мачта начала так качаться и столь сильно раскачивать корабль, что пришлось срубить и ее и таким образом очистить палубу.
Можете судить, что должен был испытывать все это время я, новичок в морском деле. Но если после стольких лет память меня не обманывает, то не смерть страшила меня тогда: в десять раз больше меня терзала мысль о том, что я не выполнил принятого решения покаяться перед отцом и позволил себе увлечься былыми мечтами, и мысли эти в соединении со страхом перед бурей приводили меня в состояние, которое не поддается описанию.
Между тем самое худшее было еще впереди. Буря продолжала свирепствовать с такой силой, что, по признанию самих моряков, им никогда не доводилось видеть ничего подобного. Судно у нас было крепкое, но от большого количества груза глубоко сидело в воде, и его так качало, что на палубе поминутно слышалось: «Захлестнет! Заваливаемся на борт!» В некотором отношении для меня было большим преимуществом, что я не вполне понимал смысл этих слов. Однако буря бушевала с такой яростью, что я увидел — а такое увидишь не часто, — как капитан, боцман и еще несколько человек, у которых чувства, вероятно, не так притупились, как у остальных, принялись молиться, хотя я не разобрал ни слов молитвы, ни языка, на котором они произносились. Боцман, увидев, что я глазею на них, когда они обращаются к Всемогущему, бросил на меня свирепый взгляд и велел уйти прочь.
Ночью один из матросов закричал, что судно дало течь. Раздалась команда: «Всем к помпе!» Когда я услышал эти слова, сердце мое упало, и я навзничь повалился на койку, где прежде сидел. Однако матросы заставили меня подняться и сказали, что даже такой никчемный человек, как я, сгодится для того, чтобы качать помпу наравне с другими. Я собрал волю в кулак и отправился к помпе, где трудился изо всех сил.