Выбрать главу

В половине десятого утра я стояла с Лайзой на палубе и наблюдала, как свет лампочки под шлемом Чеда исчезал в глубине. Я проснулась рано и встала с рассветом. Я постирала рубашку и брюки Чеда и развесила их сушиться на веревке за холщовым занавесом.

Оливер в то утро был совсем иным: холодным и официальным. Не было и следа той горячности, которая обуревала его в прошлые дни. Но я хорошо помнила: эти вежливые и холодные манеры Оливера всегда предшествовали какому-то его дикому поступку.

Прошло две минуты. Лебедка перестала вращаться. Луи поговорил по телефону, выслушал Чеда и обратился к Оливеру:

— Он достиг дна.

Оливер кивнул.

— Прекрасно.

Двое из команды, как всегда, дремали на воздухе под навесом. Гигант Жонжон стоял неподалеку от Оливера и, казалось, выполнял этим какое-то приказание. Капитан находился на капитанском мостике. Я смотрела на море, когда Оливер спокойно сказал:

— Жак, Луи, внимание. Когда два мешка будут на палубе, Жонжон обрежет воздуходувный шланг своим мачете.

Я застыла от ужаса, еще не веря, и медленно повернула голову. Возле меня Лайза издала какое-то подобие рыдания. Братья Борра, скорчившись над помпой, глядели широко раскрытыми глазами на Оливера. Двое лежавших на палубе сели от неожиданности.

— Если он сделает это, Чед умрет, — сказал Жак.

— Именно, — ответил Оливер. — Но вас это не касается. Я сообщу властям, что мистер Локхарт взял двух леди покататься в лодке — и с ними случилось несчастье. Капитан подтвердит мою информацию.

Карагоул стоял на капитанском мостике, крепко вцепившись в перила. Его бледное загорелое лицо исказилось от страха. Он наклонил голову в знак согласия, но лицо его в тот момент скрылось за козырьком голубой кепки. Я тупо посмотрела на двух братьев. Жак упрямо работал помпой. Оливер сказал:

— Думаю, спорить с Жонжоном глупо.

Жак тут же взглянул на брата — и между ними произошел безмолвный обмен мнениями. Луи, глядя на Оливера, поднял руки ладонями вперед: жест был мне понятен. Братья не желали вмешиваться в отношения двух белых людей: что бы ни случилось, это не их делом.

Оливер, прищурясь, взглянул на меня, и взгляд его, выражавший ненависть, угрозу и триумф сразу, был страшен.

— Я уважаю желание мистера Локхарта не задавать вопросов, пока он работает внизу, но не могу отказать себе в удовольствии сделать несколько заявлений ему по телефону перед тем, как Жонжон обрежет шланг, — проговорил он.

Если бы я смогла выхватить мачете и убить Оливера одним ударом — я бы сделала это. Я бы бросилась на него с голыми руками, если бы ногтями и зубами хоть сколько-нибудь отдалила его намерение. Я была охвачена и ужасом, и яростью, однако за этим все еще билась расчетливая, спокойная мысль: я научилась понимать, чем грозит море и как его можно обмануть.

Лайза заговорила, чуть не плача:

— Вы безумны, сэр! Вы признаетесь в намерении убить моего брата! Если вы сделаете это — я не успокоюсь, пока не увижу вас повешенным!

Оливер улыбнулся.

— Моя дорогая мисс Локхарт, у меня есть дом на маленьком острове возле Гаити, место, где я скрываюсь от этого мира; оно известно всего нескольким доверенным лицам. Там я наслаждаюсь одиночеством. Я мечтаю привезти туда и вас, и мою дорогую жену, чтобы провести вместе несколько недель отдыха и наслаждений.

Я поняла, что Оливер в самом деле сошел с ума. Даже золота ему не было достаточно. Он желал сполна отомстить мне. Я взяла Лайзу за руку. Она была напряженной, будто спасательный трос. Я больно вонзила ногти ей в ладонь, чтобы дать понять: следуй за мной. Затем, по прошествии почти четырех лет — с тех пор, как между нами произошла отвратительная драка — я заговорила со своим мужем:

— Мы не можем препятствовать вам, но мы не станем стоять здесь и наблюдать, как вы совершите убийство. Мы пойдем в каюты.

— Как вам будет угодно. — Он ткнул пальцем в двух членов команды: — Проводите женщин вниз. Заприте каждую в ее каюте. Жонжон пойдет с вами. Если будут сопротивляться — ударьте их.

Держа Лайзу за руку, я пошла по коридору. Двое мужчин нерешительно следовали сзади, не касаясь нас. По приказу Оливера к ним присоединился Жонжон. Я чувствовала, что бедная Лайза дрожит, будто в лихорадке, и, когда мы дошли до дверей наших кают, я прошептала чуть слышно: