– О чем это вы? – спросила я.
– Тайна зародилась в голове его преподобия, и, возможно, там же находится и разгадка…
Кэрролл кивал мне со своего места.
– Я рассказал о моем случае сэру Оуэну Корриджу. Сэр Оуэн – психиатр, который уже много лет следит за моими частыми неврозами. Я сделал это по совету мистера Икс.
– Насколько я понимаю, доктор Корридж – специалист по вскрытию сейфов человеческого рассудка и пролитию света на их содержимое, – изрек мистер Икс. – Я дал свой совет две недели назад, и сэр Оуэн с легкостью согласился приехать и помочь.
– Сэр Оуэн… здесь? – Я снова изумилась.
– Мистер Икс упомянул, что вы работали под его руководством в сгоревшей клинике Эшертона, – сказал Кэрролл.
Корридж… Мы не виделись целых десять лет. Он, безусловно, один из лучших психиатров в Англии. Его называют «королем ментального театра». Я начинала понимать, отчего Понсонби выглядит таким довольным, отчего он без колебаний сложил весь пансион – начиная с мистера Арбунтота – к ногам моего пациента: Понсонби обожествлял Корриджа и его клинический театр. Но это значит…
Я вспомнила о походе Понсонби в подвал и о грузчиках на кухне.
– Вы устроите в Кларендоне ментальный театр?
Медицинский эксперимент над Кэрроллом, несомненно, имел смысл, хотя я всегда считала эти опыты делом крайне неприятным.
– Отчаянная ситуация требует отчаянных мер, мисс Мак-Кари, – отозвался мистер Икс.
Кэрролл не выглядел радостным, но когда он заговорил, сразу сделался похож на математика, вещающего с кафедры:
– Я, разумеется, согласился. Поймите, мисс Мак-Кари, что бы ни означали мои кошмары, у них имеется общий знаменатель: все они вертятся вокруг персонажей моей книги, хотя те и сильно искажены… А посему… я решился: пусть сделают все возможное, чтобы помочь мне разобраться: почему эта книга беспокоит меня настолько, что даже снится по ночам… – Кэрролл замер в нерешительности, прямой и чопорный, – так ведет себя джентльмен, попав в пикантную ситуацию. – И все-таки, мистер Икс, мои опасения по-прежнему остаются со мной. Говорят, что самое невинное из ментальных представлений более непристойно, чем эта пьеса-провокация, «Разбитая посуда»!
– Ну что ж, – после недолгой паузы произнес мой пациент в кресле. – Зато оно бесплатное.
Рабочие приносят новые кувшины. Сцена заполняется невероятными объектами: куклами, живыми собаками и кошками… даже птица отправляется в полет, а какая-то девушка по-змеиному струится среди черепков. И это ужасное действо призывает почтенного зрителя попробовать собственные силы… На подмостки поднимаются даже дамы, они тяжело дышат, их влечет молоток… Что скрывает ваш кувшин, достойнейший зритель? Предмет или существо? Отважитесь ли вы проверить его содержимое, принимая на себя риск его повредить? Порой нам кажется, что мы совершили нечто ужасное – пишущий эти строки, например, выпустил на свободу окровавленный манекен, – но это лишь иллюзия… А иногда малая величина сосуда не предупреждает нас о трепетном содержимом, и вот девочка совсем юных лет еще ниже склоняет свою бритую головку, пряча ее между коленями, и кричит: «Еще один разбитый кувшин!», а освободивший ее джентльмен не верит произошедшему, все еще вздымая руку с молотком…
Дж. Катберт
В кроличьей норе (I)
Фундаментом для дома ужасов служит спокойствие.
Летний вечер красив. Река течет размеренно, и лодка скользит неторопливо. Тени прибрежных кустов чертят на воде знаки причудливой каллиграфии.
Сестренки Лидделл сидят на самом носу; он взглянул на часы (тик-так) и снова взялся за весла. Волны по воде.
И больше никого нет. Все вокруг такое спокойное, умиротворяющее.
Тик-так.
Кое-что ему непонятно: где же другие? Почему он один в этой лодке с тремя дочками декана?
Пелена из теней и света на зеленоватой воде. Девочки отвечают на его взгляд улыбками. Розовые банты на их платьях и шляпках развеваются на ветру.