Нина подумала и прибавила:
— У меня есть еще хороший сюжет для тебя. Вот послушай. Во-первых — название картины «Приехала!» Одно слово. И все. Приезд знатного человека в колхоз по приглашению. Кто она? Наверно — известная писательница. Только что уехала машина. Людей — толпа, школьники с букетами цветов, женщину торжественно встречают. А она идет — гордая, с осознанием, что ее знают и любят сотни тысяч читателей, что это ради нее собралась такая толпа, для нее эти цветы, для нее играет оркестр…
— Приезд знатного человека в колхоз — это хорошо, — задумчиво произнес Вова. — А вот только мне не совсем нравится эта гордость, осознание, что все — ради нее.
— Почему? Естественное чувство. Талант вознагражден, талант приветствуют…
— Так-то оно так, только все-таки без гордого осознания лучше. Это же наша, советская писательница. Скромность… Я бы сделал совсем иначе.
Вова опомнился, что до сих пор говорил лишь о себе, ему интересно было узнать, чем занимается Нина. Парень знал о ее литературных опытах, он осторожно и деликатно расспрашивал, что нового она написала, что думает писать, и она, чувствуя к нему полное доверие, искренне рассказала о своих успехах и неудачах. Вова внимательно слушал, а потом сказал:
— Я думаю, что рассказ у тебя получится. Ты уже совсем четко видишь героев. Вот у нас, художников («у нас» само сорвалось у Вовы с языка), случается так: пишешь что-нибудь и сам видишь — не играет оно, не горит. Подумаешь — и дашь еще один мазок, еще какую-то черточку, — и вдруг вся картина так и оживет, будто солнце на нее брызнет. Это когда найдешь какую-то живую деталь, только непременно чтобы она была правдивой… Наверное, и в литературном произведении так. Правильно я говорю, Нина?
Вова взлохматил пятерней волосы — он, наверное, взял этот жест у кого-то из художников.
Нина смотрела на парня и думала, что с ним очень интересно разговаривать. Ему, наверное, можно будет и рассказ прочитать, он сумеет дать ценные советы.
После ужина Евгения Григорьевна сыграла на пианино свою любимую «Лунную сонату» Бетховена. Играла она взволнованно, с чувством, откинув назад голову, будто видела в эту минуту, как месяц плыл над садами, над приморским городом, как лунная дорога растопленным золотом текла к горизонту, в море…
Поочередно играли Марийка и Нина. Юля сидела в уголке, слушала. К ней подошел Виктор.
— Так люблю музыку, — сказала она, — а сама не умею играть. Я должна научиться, Витя.
— Зачем? У тебя же есть стенография!
— Не очень остроумная шутка.
— Я уверен, — промолвил Виктор, — что стенографию вообще скоро положат в архив, ликвидируют, как специальность. Ведь у нас есть замечательные магнитофоны.
— Представь себе, мне она отнюдь не мешает!
Юле стало досадно, что Виктор ничего не сказал о музыке и так неуместно перевел разговор на стенографию. А ей хотелось поговорить с ним о произведениях своих любимых композиторов, поспорить. Юля еще была под впечатлением «Лунной сонаты», которая почему-то вызывала у нее всегда одно и то же воспоминание из раннего детства.
Наверное, тогда ей было не больше пяти лет. Она проснулась среди ночи и увидела чье-то бледное лицо, заглядывающее в окно. Ей стало страшно, она крепко закрыла глаза, но и сквозь веки ощущала тихое свечение, словно прикосновенье легоньких пальцев. Страх прошел, и девочка снова увидела лунный лик и золотую дорожку на полу. Как стучало детское сердце, когда девочка встала с кровати и по той лунной дорожке подошла к окну и влезла на подоконник. Бледное, унылое сияние влекло все ее маленькое существо, она простерла вперед ручонки и здесь услышала испуганный крик матери…
Виктор наклонился, заглянул Юле в глаза и тихо, серьезно сказал:
— Извини меня. Я — дурак…
Она быстро взглянула на него, пораженная, что он сразу понял ее настроение. Досада развеялась, как облако, и нежная, теплая радость плеснула в душу. «Какой он чуткий, какой хороший! Дорогой, дорогой!..» Юля еще ни разу не говорила ему таких слов, но их можно было прочитать в ее глазах, и Виктор, наверное, прочитал.
— Юля! — шепнул он или, может, ей только показалось, что шепнул. И не сказал больше ничего, только ласковая грусть затуманила взор. Ему сейчас хотелось молчать и прислушиваться к тому, что звучало в сердце.
Нина выкатилась на середину комнаты, заплескала в ладоши:
— Танцы! Танцы!
Загрохотал стол, стулья сдвинули в угол, Марийка с силой ударила по клавишам, и Нина понеслась с Вовой Морозом, пристукивая каблуками, сияя глазами, раскрасневшаяся и счастливая. За ними во второй паре шел Юрий Юрьевич с Евгенией Григорьевной, и в скором времени уже все гости танцевали краковяк.