Ночью я спала премерзко. Днем вернулись мужики. Съехалось чуть не пол-уезда. Но до города и не дошли. Опомнились перед рассветом у кустов Белявинских, и повернули. Советы в нескольких местах поразогнали, наш Чухаев сутки под арестом просидел.
Все-таки я хотела, чтоб Маркел уехал завтра же. Но он уж успокоился. Засел за книги свои, рукописи, шахматы. Окапывал малинник и рубил дрова. Я не была покойна. Я закопала кольт в сарайчике инструментальном, военную Маркелову одежу отвезла к Степан Назарычу.
Дней через пять я увидела из окна столовой всадников, остановившихся у Анса Карловича. Я сразу ощутила, что ног нету у меня, и села. Ничего не соображала, но взяла Андрюшу за рукав.
— Беги в малинник, и скажи отцу, чтоб уходил на мельницу.
Андрюша побледнел, пулею вылетел. Всадники спешились, и привязали лошадей. Потом они довольно долго шли. Я постучала в кухню. Прасковье Петровне, Любе и отцу успела передать, — Маркела нет. Вчера в Москву уехал.
Через минуту предо мною были уже двое: матрос с револьвером у пояса и хохол с рыжими усами. Матрос сел, не снимая бескозырки. Кожаная куртка, на руке голубоватая татуировка: череп с якорем. Лицо почти красивое, с резко белой шеей. Глаза серые и умные, очень покойные и с холодком.
— Вы здесь хозяйка?
— Да.
— Просил бы вас дать нам поесть.
«А, побежденная страна! Ну, что же. Принимаю».
Я снова постучала в кухню.
Прасковья Петровна принесла им щей. Матрос улыбнулся.
— Восстания устраиваете, а живете все по-барски.
— Мы не устраиваем никаких восстаний.
Он поднял на меня глаза. Но я своих не опускала.
— А вот там разберем, кто не устраивал, а кто устраивал.
Хохол чавкал, обтирал усы свои салфеткой.
— Они увси буржуи говорять — хиба мы? А глядь и орудие. И здесь бы пошукать, товарищ.
Матрос на него покосился.
— Я и так знаю, что тут есть оружие.
Помолчал, оглянул комнату. Как будто замутнился. Отложил ложку. Незаметное, но явственное проступило через бритое его лицо. Так продолжалось несколько секунд. Полузакрыл глаза, вновь их открыл. Опять он здесь присутствовал.
— Было, а теперь уж нет.
Я с любопытством на него смотрела. Новые люди… Вспомнила Георгиевского, Маркела. Улыбнулась.
— Вы незамужняя? — спросил матрос.
— Нет, замужем.
— А где же ваш муж?
— В Москве.
Он чуть прищурил серые глаза.
— Крестьяне ваши дурачье. Сами бы не додумались. Тут не без офицеров. И помещиков, конечно.
Что отвечать, если-б спросил, чем занимается мой муж… Ну, ладно, он ученый, физик.
— Одного такого мы арестовали уж, Колгушина. Дурак первейший. Со своей деревней выехал. Теперь в чеку заехал.
Я не поддерживала разговора. Где-то в глубине стучало лишь одно: а вдруг Андрюша не нашел Маркела, и сейчас он явится. Пообедавши, матрос поднялся, прошел в залу. Улыбнулся на рояль.
— Музыкой развлекаетесь.
— Я певица.
— А, певица, ну так спойте что-нибудь. Петрачук, хочешь послушать барыню?
— Я не буду петь.
— Почему такое?
— Не хочу.
— Для бар поете, значит, только?
— Пою, когда хочу. А сейчас не намерена.
— Ишь вы… какая!
Он будто бы в лице переменился. Но сдержался.
— Товарищ Красавин, треба, у Серебряное трогатися, бо не опоздать бы…
— Собирай наших, сейчас приду.
Петрачук вышел. Красавин подошел к этажерке. Увы, всего я не убрала. Карточку Маркела, в офицерской форме, он заметил сразу.
— Вот где муж ваш служит.
— Это мой двоюродный брат.
Красавин улыбнулся, холодно и злобно.
— Не мало я таких решил. В Кронштадте молотками забивали… по дворянским черепам.
Я не ответила. Но взгляд мой, верно, выразителен был.
— Вы ндравная…
После его ухода я подошла к роялю. Перелистывала вяло ноты, — о, мои Шопены и Моцарты, Глинки и Чайковские, Рамо, как в них легко. Нет, не отдам! Облокотившись о рояль, я крепко сжала так знакомые тетради. Царственный Шопен, в коричневом овале, на одной из них, вдруг показался мне орлом, поднявши лапу…
— Не отдам!
Потом взяла рог охотничий, и вышла на балкон. Дождь мелко сеялся. Я затрубила длинно и призывно — сигнал обычный к чаю, ужину.
Теперь он звал домой Маркела с мельницы. «Беглец, полу-изгнанник!» Горечь охватила меня, но и возбужденье. «Как я позволила ему остаться! Как не отослала раньше! Полоумие!»
Маркел вернулся сыном — оба мокрые и нервные.
— Ну, это-ж сумасшествие, ведь это прямо идиотство, что ты здесь сидишь.
Маркел не возражал. Отец был тоже очень разволнован, кутался в тулупчик свой. А меня нельзя уж было более утихомирить. Вечером мы запрягли тележку и отправились в Ивановское.