Прибыв в Мюнхен в четыре утра, они обнаружили, что руководители предателей уже задержаны. «Двумя резкими фразами герр Гитлер бросает своё негодование и презрение в их испуганные и растерянные лица. Он подходит к одному из них и срывает знаки отличия с его мундира. Очень горькая, но заслуженная судьба ждет их во второй половине дня».
Центр заговора, как известно, находился в горах. Был собран отряд преданных эсэсовцев и, повествует доктор Юппхен, «с ужасающей скоростью рейд в Висзее начался». Он дает захватывающее описание бурного ночного рейда, в результате которого «в шесть утра без какого-либо сопротивления, мы зашли в дом и застали заговорщиков спящими, и мы немедленно их разбудили. Сам фюрер произвёл арест с мужеством, которое не имело себе равных… Я не буду описывать отвратительную сцену, которая стояла перед нами. Простой эсэсовец с негодованием выразил наши мысли, говоря: Я хочу только, чтобы стены сейчас упали, чтобы весь немецкий народ стал свидетелем этого акта».
Радио оратор продолжал вещать о том, что происходило в Берлине. «Наш партийный товарищ генерал Геринг не колебался. Он твердой рукой вычистил гнездо реакционеров и их неисправимых сторонников. Он принял жёсткие, но необходимые меры, чтобы спасти страну от неизмеримой катастрофы».
Дальше следовали две газетные колонки, в которых рейхсминистр народного просвещения и пропаганды, используя много прилагательных, хвалил благородство и героизм своего фюрера, «который вновь показал в этой критической ситуации, что он настоящий мужчина». Совершенно другой набор прилагательных был использован для облечения «мелкой клики профессиональных вредителей, нарывов, средоточия коррупции и симптомов заболевания и морального разложения в общественной жизни», и того, что в настоящее время было «выжжено калёным железом».
«Рейх жив», — заключил Юппхен: «и во главе его наш фюрер».
Такова была история, рассказанная немецкому народу. Ланни заметил любопытный факт, что ни разу карлик не упомянул имени ни одного из погибших в результате чистки. Он даже прямо не сказал, что кто-нибудь был убит! Его излияния можно принять в качестве образца одного из жанров развлекательного чтива, но как репортаж они не выдерживали критики. Ланни мог выявить одну ложь, ибо он знал, что Хьюго Бэр был застрелен в несколько минут после девяти часов вечера в пятницу, то есть, по крайней мере, за три часа до приказа фюрера в соответствии с отчётом Геббельса. Тюрьма гудела историями других людей, которые были убиты или арестованы до полуночи. На самом деле некоторые из них были заключены в эту самую тюрьму. Очевидно, кто-то отдал роковой приказ, пока фюрер еще проверял трудовые лагеря.
Хорошо было известно, что Геринг летал в Рейнскую область со своим хозяином, и он затем вернулся в Берлин. Герман был убийцей, человеком действия, который «принял жёсткие, но необходимые меры» в то время, как Ади все еще колебался и спорил, кричал на своих последователей, угрожая совершить самоубийство, если они не подчинятся ему, падая на пол и кусая ковер в истерике недоумения или гнева. Ланни ясно представил в уме, какой была настоящая история «Кровавой чистки». Геринг нашептал на ухо Гитлеру в самолете и привёл его в ужас рассказами о том, что обнаружило гестапо. Затем из Берлина он отдал приказ, а когда стало слишком поздно обратить всё вспять, он позвонил фюреру, и последний полетел в Мюнхен, чтобы продемонстрировать «мужество, которое не имеет себе равных,» чтобы показать себя доверчивому немецкому народу «настоящим мужчиной».
По официальному заявлению не более пятидесяти человек были убиты в течение трех дней и ночей террора. Но сплетни на Эттштрассе указывали на несколько сотен жертв только в Мюнхене, и выяснилось, что общее количество их в Германии достигло двенадцати сотен. Эти и другие официальные ложные утверждения свободно обсуждались, и тюрьма гудела, как улей. Человеческое любопытство сломало барьеры между тюремщиками и заключенными. Они передавали новости шёпотом друг другу, и новость, пущенная в оборот, разносилась языками по всему заведению. В коридорах разрешалось ходить в одиночку и не разговаривать. Но каждый раз, проходя мимо других заключенных, можно было услышать что-то, и если это была пикантная подробность, ею можно было поделиться с тюремщиком. Внизу в месте для прогулок заключенные должны были ходить в тишине, но человек позади одними губами передавал новости вперед, и скоро вся колонна была в курсе.
А в камере постоянно раздавался стук. Стучали по дереву, по камню, по металлу. Стучали днем и большую часть ночи. Быстро стучали специалисты, а медленный стук был рассчитан для вновь прибывших. В камере непосредственно под Ланни сидел некто герр доктор Обермайер, бывший Министриальдиректор баварского государства, хорошо известный герру Клауссену. Он пользовался одними и теми же водопроводными трубами, как те, что были над ним, и был неутомимым телеграфным ключом. Ланни знал код и услышал историю герра доктора Вилли Шмитта, музыкального критика в Neueste Nachrichten и председателя Общества Бетховена. По заявлению герра Клауссена, он был очень приятным человеком, душой и телом преданным музыке. Ланни читал его рецензию об исполнении Героической симфонии и другие его статьи. Эсэсовцы пришли за ним, и когда он узнал, что они думали, что он был груп-пенфюрером Вилли Шмиттом, совсем другим человеком, он удивился и сказал, чтобы его жена и дети не беспокоились. Он пошел с нацистами, но не вернулся. И когда его безумная жена надоела своими шумными протестами и возмущением, она получила из штаб-квартиры полиции свидетельство о его смерти, подписанном бургомистром города Дахау. Была совершена «очень досадная ошибка», и они уверили её, что такое больше не повторится.