5
Свой двадцать четвертый день рождения Моника встречала в одиночестве. Праздник — нельзя сказать, что слишком радостный, — пришелся на воскресенье. И она совершенно не представляла, чем себя занять. Можно было, конечно, нарядиться и отправиться в ресторан, но что за удовольствие пировать без компании? Можно было поехать к Майклу, он приглашал, но это означало бы только новое выяснение отношений и никакой радости.
После выпускного бала, где он все-таки разглядел наконец ее расцветшую красоту и влюбленность, Майкл стал замкнутым и молчаливым. Возможно, Джордж, что-то заподозрив, поговорил с ним и сказал то же, что и Монике, — им не быть вместе, пока он жив. Во всяком случае, общение сводных брата и сестры свелось до минимума — пожелание доброго утра и спокойной ночи, мимолетная улыбка при встрече.
А Моника ведь была уверена, что ей удалось разбить лед в их отношениях. Танцуя, Майкл обнимал ее как женщину. И были потом поцелуи — первые в жизни... и пугающее, но сладкое ощущение пульсирующей теплоты в груди, когда рука Майкла скользнула по ее бедру и задержалась там на секунду.
Они вернулись домой только под утро, тихонько открыли дверь и проскользнули в дом. Моника втайне надеялась, что Майкл поднимется к ней в комнату, и боялась этого до дрожи. Но ничего не случилось: он просто чмокнул ее в щеку. Растерянная и недоумевающая, она долго стояла перед зеркалом, разглядывая свое отражение. И пальцами касалась губ, горевших от поцелуев.
И больше ничего. А потом заболела мама. Врачи не могли понять причину страшных головных болей, которые не ослабевали даже под воздействием морфия. За короткий, заполненный тихими хриплыми стонами месяц Джулия буквально истончилась, словно пышная роза, спрятанная между страницами книги и высохшая, увядшая, потерявшая все свои яркие краски.
Джордж не находил себе места, но ничем не мог помочь — его любимая медленно угасала. И однажды утром он, пошатываясь, вошел в комнату Моники, и она по его осунувшемуся, сразу постаревшему лицу все поняла без слов. Он не намного пережил Джулию. И, кажется, покинул этот мир с облегчением, надеясь вновь воссоединиться со своей возлюбленной уже на небесах, где ничто не сможет их разлучить.
Майкл и Моника, подавленные общим горем, остались одни в трехэтажном особняке. Они слонялись по комнатам, не зная, чем заняться, вечерами подолгу сидели в гостиной, молча перебирая и передавая друг другу фотографии, на которых запечатлено было прошлое счастье двух уже немолодых людей. Вот Джордж и Джулия на яхте, оба в белоснежных костюмах, загорелые, смеющиеся, с бокалами в руках. Вот они загорают в саду — солнечные блики на обнаженных плечах, полосатые шезлонги, кусты ярко-красных пионов. А это — светская вечеринка, и свет играет на бриллиантовом колье Джулии, подаренном Джорджем в день свадьбы.
Только теперь, потеряв родителей, Майкл и Моника начали понимать, что слишком часто были к ним несправедливы, а иногда и жестоки. Это старая истина — мы не ценим того, что имеем. Сколько раз в начале совместной жизни они своими глупыми ссорами доводили Джулию, пытавшуюся помирить их, до слез. И она ведь ни о чем не рассказывала Джорджу, хранила все в себе.
Однажды осенним ветреным вечером, когда печаль стала совершенно нестерпимой, Майкл сказал:
— Хватит, так больше нельзя. Жизнь ведь продолжается, как ни цинично это звучит.
Моника подняла на него заплаканные глаза, не понимая, к чему он клонит.
— Думаю, им было бы не слишком радостно видеть, как мы тут зарастаем паутиной. — Он решительно встал, задул свечи и зажег яркий верхний свет. — Давай-ка займемся уборкой, хватит предаваться грусти.
— Зачем? — равнодушно спросила Моника. — Мне ничего не хочется.
— Затем, что мы превратили дом в свинарник. Поднимайся!
— Можно вызвать миссис Перкинс, она все сделает.
— Я не могу ждать до завтра.
Майклу были присущи такие порывистые жесты. И когда его обуревала жажда деятельности, противиться ему было почти невозможно. Моника нехотя встала, потянулась, чувствуя, что мурашки бегут по коже.
— Я буду пылесосить, а ты отправляйся на кухню и вымой посуду. Да не стой же на месте!
В ту ночь поздние прохожие с изумлением прислушивались к звукам музыки — ритмичное бодрящее кантри, — доносящимся из-за ограды, и видели, как ярко горят окна в доме, и за ними иногда мелькают тени. К утру все было убрано, вымыто, вычищено. Уставшие — физически, но не душевно, — Моника и Майкл завтракали в саду, под лучами встающего солнца. Роса холодила ноги, ветерок ерошил волосы, и впервые за три недели они улыбнулись друг другу без печали. Да, Майкл был прав, жизнь продолжалась.