А дальше на всем протяжении пути не встретила Наталья Дмитриевна ни одной русской души.
Только вечно пьяные и обрюзглые содержатели ямских станций, грубо и требовательно вымогающие на водку и торопливо записывающие в книгу приезжающих кривыми и корявыми буквами ее имя и имена ее дворовых людей и грубо обрывающие каждое ее слово. Две-три деревеньки на всем пути в 700 верст, мало и плохо населенные, да буряты, раскинувшие на всем пути свои стада баранов и остроконечные юрты.
Словно памятники, неподвижно высились на своих низкорослых косматых лошадях кочевники-буряты, оглядывая местность, да выбегали из юрт голые ребятишки на жгучий мороз и снег, раскосые и смуглые потомки монголов, с кусками бараньего сала в руках. Они заменяли им соску, и пронизывающий ветер и трескучий мороз, от которого немели пальцы у Натальи Дмитриевны, были им нипочем.
Стали попадаться все чаще и чаще проплешины голой земли, а скоро на многие версты не стало снега, и лошади Натальи Дмитриевны были не в силах тащить сани по мерзлой земле. Едва застревали они, тяжело нагруженные, на одной из таких проплешин, как неслышно возникали рядом буряты, подпрягали своих низкорослых сильных и выносливых лошадок и помогали вытаскивать на снег сани. Наталья Дмитриевна вначале еще старалась благодарить их, давала деньги, но сумрачные буряты только молча отрицательно качали головами в остроконечных меховых шапках и скакали прочь на сильных своих лошадях.
Скоро пришлось и вовсе остановиться и поставить повозки на колеса, благо Федот заранее продумал, как можно использовать экипажи и зимою, и летом.
А на последней станции, поднимаясь с постели на грубой деревянной лавке в тесной и душной избе, Наталья Дмитриевна упала — жар, озноб, лихорадка продолжались дня четыре, и Матрена, державшая руку своей воспитанницы, не раз была близка к мысли, что Наталье Дмитриевне суждено сойти в могилу, даже не повидав перед кончиной мужа…
А Полина Гебль миновала последнюю станцию. Ее девиз — на водку — безотказно действовал на ямщиков. И потому она, выехав из Верхне-Удинска позже Натальи Дмитриевны, прибыла в Читу раньше нее.
Наталья Дмитриевна не увидела Читы так, как увидела ее Полина. Последние версты ее везли буряты, везли скоро, в открытых, продуваемых санях, но зато и давали ей возможность оглядеться по сторонам. Ямщик-бурят показал пальцем, едва обернувшись к Полине, и она увидела на взгорье кучку бревенчатых домишек, накрывшихся соломенными и кое-где тесовыми крышами, старенькую деревянную церковь посредине да два загороженных частоколом дома в разных концах селения. Их правительство для временного поселения каторжников выкупило у местных купцов…
Маленькая речка Ингода, занесенная снегом, высокий въезд, — и сани Полины въехали в единственную улицу, конец которой упирался в острог, обнесенный толстыми заостренными бревнами.
Полина показала вознице следовать было к самому острогу, но с балкона близко стоящего к нему дома замахала ей рукой закутанная в лисью шубу дама. Полина недоуменно оглянулась, не веря, чтобы это махали ей, но на улице больше не было никого, и она остановилась.
Она вышла из повозки и сразу попала в объятия незнакомой ей, но милой, молодой и красивой дамы.
— Мадемуазель Гебль? — начала по-французски дама. — Простите, что я так бесцеремонно. Но мы все в одном положении, и не пристало нам терять время на церемонии… Я — Александра Григорьевна Муравьева.
Полина уже знала по именам всех жен декабристов, прибывающих в Сибирь, и сразу поняла, с кем имеет дело.
— Вы не представляете, как здесь одиноко, — воскликнула Александра Григорьевна, — Господи, хоть одно женское лицо…
— Но у вас здесь муж, — удивилась Полина.
— Ах, — печально покачала головой Александра Григорьевна, — я вижусь с ним всего два раза в неделю, да и то в присутствии офицера.
— Как, — остолбенела Полина, — и для того вы проехали шесть тысяч верст?
— Увы, распоряжение государя, — опять запечалилась Александра Григорьевна и повела Полину к себе в дом, — остановитесь пока у меня. Квартира, которую для вас готовят, далеко да там еще и холодно. А я уже обжилась, и с дороги горячего чаю вовсе не помешает.
— Я думаю, — важно сказала Полина, — что сразу увижу господина Анненкова, вот, я даже на последней станции надела самое свое нарядное платье.
Она распахнула шубу, под которой действительно оказалось кокетливое, все в рюшах, оборках и бантиках платье по самой последней парижской моде.
— Их должны сегодня вести в баню, — торопливо проговорила Александра Григорьевна, уводя Полину в свой небольшой домик, напоминающий чистенькую крестьянскую избу, — ждите, может, и увидите его.