Выбрать главу

- Вы смеетесь, а маме вас жалко! Вы не думайте - по ночам плачут!

Долго молчали.

- А знаете, дядечка, Титаренков трусили. Приехали в шинелях, искали, все дырки мышиные пересчитали. Потому - должно, кто-то выказал - в дупле старой вербы, что на меже с Сидаками, нашли обрез. Даже смазанный. Только чей он, этот обрез, так никто и не знает. Забрали Данька Котосмала, а он божится, что ни сном ни духом ничего не ведает. А старуха Титаренчиха косы на себе рвала да бежала за возом до самого мосточка. Ну, через три дня Данько вернулся, смеется, - ищите, говорит, ищите, может, еще и орудию найдете!..

Ну, Данька отец вызволил. Ездили Кузьма Дмитриевич аж в уезд со своими бумагами за выставку - грамотами то есть. Ну, хозяин справный, все у него хорошо родит, наймитов не держит, и ничего худого за ним не замечено. Ну и пошутил там. "Середняк я, говорит, товарищи, одна торба спереди, другая - сзаду, а сам я - посредине..." Посмеялись там, погрозили пальцем да и отпустили Данька... А я его не отпустила бы! - Яринка сердито свела брови у переносицы. - Он такой... Дейчат обижает, - добавила она, опустив глаза. - А от таких добра не жди...

- И я не пустил бы, - сказал Степан. - Не по душе он мне. Усмешечка у него такая... будто знает про тебя что-то паскудное, да не хочет сказать... А тот обрез, верно, его все же... Вот не из кулаков он, а сын кулацкий...

- Ой, не скажите так при матери!.. Уж очень он им люб... Говорят хозяйский сын и красивый, мол, кудрявый! Мол, любая девка за него не глядя выскочила б!

- Ну, матери твоей - все козы в золоте. А я куркулей не люблю, хоть убей. У нас в голодуху они столько лиха натворили! Ну, и они меня так же любят...

- А Сашко Безуглый, главный комбед, в партию подал, - перевела Яринка разговор. - Ездил в волость с Ригором. А жена его плачет, говорит: теперь бандиты и ее с детьми поубивают. Ведь и детей перекрестят в коммуну.

- Глупости!

- Ой, не скажите! Сашко велел жене образа выкинуть. Чуть не подрались. Так потом теща их помирила. "Отдай, говорит, доченька, образа мне на сохранение, а как перемена власти, так опять заберешь. А может, говорит, и просветит его господь".

- Ну нет! - засмеялся Степан. - Кто только в большевики записался, того, видать, только смерть спишет. Они такие!

- А Ригор хочет и Ивана Ивановича записать в партию. "Вы, говорит, нутром уже давно большевик". А Иван Иванович смеются. "Я, говорят, пока еще только наполовину..." А чего б они это так?

- В коммуну тоже надо уверовать. Но не всякий на это способный.

- А вы?

- Я?.. Должно стать, верую. Потому - за нее воевал. И еще воевать буду. Как бы там мать твоя на это ни смотрела.

Яринка опечалилась.

После долгого молчания сказала:

- А сегодня вечером у нас представление. Про казака Назара Стодолю. И я пошла бы...

- Ну так в чем же дело?

- Мать не пускают. Говорят - рано тебе еще на вулицу. А вон все, что вместе со мной штыри группы закончили, уже и на вечерницы ходят. Еще и больше того - в читальню. А там такое... такое читают!.. И про любовь.

Степан засмеялся.

- Ну, не горюй. Я поговорю с матерью. Непременно.

- Вот спасибо вам! А то уже девки смеются с меня. "Лягушонок да лягушонок!" А они - девки!.. Хе!

- Ну, ну. Ты уже и вправду взрослая!

Яринка бросила на него беглый взгляд - не смеется ли. Потом поджала губы:

- Как работать - так девка, а как на вулицу...

- Ну сказал же тебе!

До самого дома Яринка сидела на телеге гордая и напряженная от счастья - даже отчим признал ее взрослой.

Поэтому со взрослым равнодушием смотрела, как мать бесстыдно повисла у Степана на шее, как вся сотрясалась от счастливого плача.

- Ой, Степушка! Ой, родной мой!..

А он бережно гладил ее спину, время от времени бросая быстрые взгляды на падчерицу, которая смотрела на мать строго, но без осуждения. Степан даже подморгнул Яринке - гляди, мол, как оно на свете бывает...

- Ну вот... вот... - бормотал он. - А ты бранила... И такой, мол, и сякой...

- Ой, не говори так... Не надо... Да разве ж я со зла?.. Ведь не чужой ты мне! Душой за тебя болею...

Яринка немного постояла и пошла распрягать лошадей, а мать со Степаном долго сидела на завалинке и что-то говорила и говорила слабым, виноватым и немного скрипучим от слез голосом. Потом позвала Яринку, отсчитала ей пятаками сорок копеек.

- Возьми, доченька, полбутылки. Да не мешкай.

Хотя и стыдно было идти Яринке за горилкой, но согласилась ради отчима.

Принесла посудину под полою кофтенки, небрежно стукнула о стол, подозрительно глянула на мать и Степана.

Мать собирала на стол полдник.

- Садись и ты, Яринка, - сказал Степан и поставил на стол три граненых стопки. Налил себе и жене полные, Яринке - половинку. - Пускай! властным движением остановил Софию, собравшуюся было возразить.

Яринка из любопытства - она уже считала себя вполне взрослой наклонилась к столу и рассматривала, как серебрится поверхность жидкости в чарке.

- За здоровье! - выше головы подняла стопку София.

- Будем! - подтвердил Степан и чокнулся с Яринкой.

Девушка покраснела от гордости - первая ее чарка! - попробовала, сморщилась, закашлялась и вытерла рот двумя пальцами.

- А, чтобы ты сказилась! - сказала не раз слышанное от взрослых женщин.

Мать с отчимом засмеялись и налили по второй.

- Ну, Степушка, это уже за то, чтоб тебя больше не брали в солдаты!

Степан посмотрел на жену строго и пристально.

- Нет уж, София, что там ни говори, а буду воевать за советскую власть, пока жив! - И, чтобы не оставить в ее душе сомнений, резко бросил содержимое чарки в рот. София болезненно сморщилась, а он, переводя разговор, сказал твердо: - Ну вот что, мать, Яринка у нас уже взрослая, начиная с сегодня будет ходить на улицу!

- Ой?!

- Да, так! - Степан, может впервые, тяжелым и властным взглядом хозяина посмотрел ей в глаза.

София приуныла. И не потому, что дочка выходила из-под ее власти, а оттого, что впервые почувствовала над собой подлинную мужскую власть.

И, прищуренными глазами взглянув на распылавшуюся от горделивого стыда дочку, на своего мужа, который не спускал с Яринки взгляда, не понятого ею до конца, подумала, что-то прикинула в уме и сказала тихо:

- Ну что ж... - И сильно прикусила сустав пальца. И размышляла о том, насколько ж мужчины глупы. Представляет, будто творит свою волю, а все это заранее уже обдумано и решено - в жениной мудрой голове...

Не успело и смеркнуться, как девушка, схватив в охапку всю свою праздничную одежду, побежала к Гринчишиной Марии собираться на вечер. И ее совсем не встревожило, что Мария, которая и так была не доброго нрава, а после того, как Теофана забрали в армию, совсем озлилась, встретила подругу почти враждебно.

- И чего это ты? - прогундосила она. - Сияешь, как новая копейка!

- Ой, Марушка!.. - свободной рукой обняла ее за талию Яринка и закружила вокруг себя. - А я сегодня на вулицу иду!

Мария сморщилась, будто собиралась чихнуть, и улыбнулась одними глазами.

- Гляди ж ты, какое счастье!.. А у меня не смотрели б глаза на эту вулицу! Одни только девки. И откуда их, у черта, столько набралось! А путных парней днем с огнем не сыщешь, как вымерли все...

Яринка сказала:

- Потому что Фана нету.

Мария взглянула на нее долгим взглядом, губы у нее дрогнули, но она ничего не ответила.

Раскладывая на сундуке свои одежки и разглядывая их на свет, не побила ли моль, Яринка спросила:

- А правду брешут, что Фан тебе вроде что-то оставил? - О чем шла речь, Яринка понятия не имела, но на селе судачили об этом, и ей страх как хотелось узнать, что же именно оставил Марии парубок.

- Если бы оставил то, что имеет, так пускай бы катился ко всем чертям! - так ответила ей Мария. - Ну, давай уж помогу тебе одеться.

Она долго вертела Яринку туда-сюда и, наконец, велела накинуть белый кашемировый платок с красными розами. Потом выпустила из-под платка тяжелые Яринкины кудри, поплевала на пальцы и пригладила ей брови. Девушка смотрела на подругу выжидательно-счастливыми, горячими, блестящими глазами, взгляд которых даже у грубой по натуре Марии вызвал щемящую боль в сердце, беспокойство, тихое раздражение и зависть.